ПОПУТНОЕ
НАД ОКЕАНОМ
Над океаном недвижимым необратимых
облаков ты стелешь белый путь по тающему
небу в зачёркнутые памятью края, в Уфу,
которой больше нет на том плато, что
намели кипевшие за форточкой бураны,
в разлив внежизненных надежд, которые,
как сущий бред, сбылись и даже рассчитались
по ранжиру, но лишь затем, чтоб раствориться
в дорожных облачках, которых, видит бог,
в помине не бывало над ватным океаном
напененных недвижностью веков, текущих
в зазывное никуда как будто из родного
ниоткуда, где сердце не сорвётся на пороге,
за коим мама больше не стоит и стульчик
детский, мой голубой, давно сотлел
со сказками на свалке.
ФОРМУЛА УФЫ
И тут так ясно видишь мимо: нет ничего, что вроде
есть, как есть, так есть всё то, чего уж нет сто зим
в помине. Листва в мерцании подводном заводит
пряный ветерок на майском лунном солнце, и озеро
примнившегося детства укладывает парк в ручные
облака, за пёсиком бежит умершая старушка, и всякий
смотрит сквозь тебя, в упор тебя не видя, корёжатся
снесённые дома аксаковской поры вдоль улиц сизых,
льющихся в обратно, шум шинный полнится погостной
немотой, недвижные ветра стирают жирный блик АД ОКЕАНОМ
посюсторонних ликов. Ты смотришь в зеркало чужим
лицом отца, которое теперь не снять, как ни крути.
В день донный тут и я в тупом углу повешу свой
залатанный скафандр, и сны мои предъюные уснут
на маминой ромашковой подушке. Всё будет так,
хоть так вовек не будет, но всё же снова, раз уж
не опять, и всё, что сплыло неба мимо, уже не минет
никогда, а чижик-пыжик, хлебом не корми, но
всё равно и как-никак он по весне
сорвётся на Фонтанку.
УНИЛЮДИ
Безродные, бесполые, безбожные, с шаблонной
кашей в серой голове, кто напялил на вас глушители
с непрестанной долбёжкой в ушах и кто повесил
на спину рюкзаки, набитые ничем, облачил вас
в чёрные робы и джинсовую рвань, наколол вас и
проколол, кто наклеил цветные когти, уткнув навеки
носом в электронную одиночку, приросшую к руке,
кто опошлил вас и развратил, принудив потреблять
и гадить, кто лишил вас лица и вырвал душу из груди,
набив её мякиной, кто вас так гладко выживает из
ваших древних стран, кто приручил к уродству,
глумясь над всем, что было в вас святого, кто вас
расчеловечил на дигитальном алтаре, и что с вами
будет, когда обесточат ту паутину, в которой смладу
вы подключены, кто усыпит вас молча, как собак,
чтоб было не повадно, безбожные, безродные,
бесполые, наверное, не роботы и, может, не рабы.
НА ВЕТЕР
Забудьте всё, что я назвал немыми именами,
как то, чему не внял внимательно, по счастью,
не поминайте, что легло за рухнувшим порогом,
и не ловите, что отпустил на ветер на юру меж
двух заблудших сосен, не сгребайте по сусекам
небывалого меня, не крутите стёртых фильмов,
снятых на иной планете, не мурлычьте вешних
песен, почиваюших на свалке, не листайте все
романы рассветных встреч и невстреч моих
млечные сказки в зеркальных анфиладах лет
и зим зазеркальных сугробах то с улыбкой
полоумной, то с глазами дальше грёз сквозь
вселенскую ночь одиночеств, сквозь провалы
былого и грядущего сизые дыры, не сплетайте
мне веночек из нетленных облаков, поминая,
по преданью, все астральные приметы, за
возвратным поворотом несмыкаемого круга
не спешите мне напенить кубок лунного вина,
как юным старикам, которым так и не понять,
что с ними сотворили и кто отменяет их сны.
ТОЧКА
По статистике, с этого года каждый второй новорождённый
не только не француз, но и не европеец, как гордо объявили
в новостях. И бредёшь парижским халифатом среди зловещих
клуш в картофельных мешках, где Франции святые миражи
таятся боязно по вековым углам, куда везут растерянных
туристов, насмотревшихся фильмов с Делоном, и ждёшь
в скрипичных переборах возврата той предвечной темы то ли
Брамса, то ли Баха, а на душе тоска собачья, когда там кошки
не скребут, и спасаешься в серых соборах и в сиротеющих
церквях, взмывая в рай витражных солнц, или в стриженых
далях Ленотра, но и там оглушает тамтам с улюлюканьем
свадеб исламских, с мульти-культи рекламных щитов. Теперь
уже поздно сжигать Жанну д’Арк, но очень можно Нотр-Дам,
чтоб опосля заавангадить. Слопает всё дигитальный дебил, и
грех его не оболванить. А в остальном, прекрасная маркиза,
как пели, чуть шепелявя, шансонье, всё хорошо, всё ха-ра-шо,
и если нас тут приземлили, то ясно знали на фига. А ты ещё
застал Париж, когда он был французским, крутил и нам
влюблённое кино под музыку вихрастую ветров, что мурлыкал,
зажмурившись сладко, тот молодой и несбывшийся мир, и
с ним уже нам не проститься на безликих руинах без баталий
и славы убиенного мира, на ловко стёртой точке невозврата,
где шаг за шагом, душа за душой всё гладко подменили
на обратное и зачеркнули наши небеса.
ПОПУТНОЕ
Забыв, как вьюги, все стихи, сказавшие так
сбивчиво меня, взвалив надуманные горы
с туманами клокастыми на спину, заткнув
под мышку облака с серебряными невскими
дождями, над голым срывом твердя ветрам
стираемые заживо слова, распяв в глазах
возлюбленные виды, моря бурливые стянув
ремнём холщовым, разгладив в накладных
карманах непроходимые леса с куртинами
барочных парков, нагнав во взоре отлучённом
воздутые пустой надеждой паруса, навесив
себе на выю доброхотно гремучие вериги
юродивой тоски, из-под лопаток выпростав
атласные крыла, порушившие каменную мглу,
по умирающей волне несясь за мотыльками рая,
обняв по свету все могилы, носящие родные
имена, скрижали посвящённых разбив и спев
истомный мадригал с Летучим эскадроном
королевы, поняв, что ни одна собака тебя
не пустит на порог нарушить лад обжитых
прозябаний, учуяв за спиной забитую калитку,
за которой мерцают млечно те глаза, куда ведут
по каверзному краю твои неверные следы, но
помня: синий сон, в котором я, по воле воль,
останусь, он будет про апрельские ветра.
УЖЕ
Всё не смириться с гиблым миром и всем,
что в нём наоборот, как не ужиться с тем
Парижем, который сам себя всё реже
узнаёт, всё не отправить старых писем
по верным адресам, где сто вёсен никто
не живёт, и не поверить, что можно стать
тут негативом от тихой вспышки самой
лучшей отеческой бомбы, всё не забыть,
что не припомнить, всё не назвать, что
отозвалось, что отболело, не забыть, как
не представить, что даже за родным окном
всё разом обернётся таким безжалостно
чужим, всё не простить всех тех, кто
так прытко уступает в метро тебе место,
и, как к небу, уже не привыкнуть, что
не надо уже привыкать.
Париж
Журнал поэзии «Плавучий мост» (Германия), №1(43), 2026
|
