Кирилл Померанцев. ПОЛНЫЙ КОРПУС СТИХОТВОРЕНИЙ
* * *
А всё-таки в страдании есть смысл –
Таинственный и страшный смысл страданья:
Как птица, бьётся каторжная мысль
О ледяные стены мирозданья.
Но так же медленно встаёт луна,
И в царственном покое нерушимы
Над чёрною Голгофой тишина
И звёзды над сожжённой Хиросимой.
* * *
А за окошком – только кошки,
Великосветские коты,
Метафизические крошки
Онтологической мечты,
В котрой нет ни категорий,
Ни силлогизмов, ни апорий, –
Всего, чем логика сильна
(И с нею – Александр Зиновьев)...
Но мне понятнее раздолье:
Рубить сплеча и пить до дна!
Вот почему наш мир трёхмерный,
С трёхмерной слякотью мозгов,
Мне кажется – пусть равномерной,
Но всё же участью скотов.
* * *
А может быть, совсем не надо
Надеяться, чего-то ждать
И клёны векового сада
С блаженной грустью вспоминать...
Быть может, лучшая награда –
Уметь забыть, уметь устать,
Уметь, как в детстве, крепко спать.
* * *
Автобусов зелёные зарницы,
Автомобилей ангельские сны...
Весна, весна! С весною не ужиться:
Пришла весна, и нет уже весны.
Влюбляются налево и направо,
Целуются в метро и не в метро.
И теплится Божественная Слава
Над стойкою соседнего бистро.
Май 1953
* * *
Бог увидал: «всё хорошо зело»,
И в день седьмой почил от дел творенья.
Но человек, его предназначенье –
Пройти сквозь мрак, отчаянье и зло.
Так день восьмой был создан во Вселенной,
День грешников и блудных сыновей,
Дабы по истечении всех дней
Была на небе радость совершенней.
* * *
Богоносец... Скорей чертоносец,
Зачумлённый блатною судьбой,
Гениальный беспутный уродец.
И вот всё же – ты мой, а я – твой.
Погляди, что ты сделал с собою
В мёртвой хватке за будущий рай,
Как покрыл планетарной тюрьмою
Свой бескрайний, безвыходный край.
О, святая, немая бездонность
Пустоты эмигрантского дня...
Я в тебе, ты – моя обречённость,
Ты во мне – обречённость твоя.
3 ноября 1985
* * *
Бывает так: встаёт тревога,
Глухая спутница тоски,
И щупальцами осьминога
Сожмёт холодные виски.
И в тишине почти могильной,
Подушку нервно теребя,
Неисправимый и бессильный,
Ты встретишь самого себя
Лицом к лицу: все помышленья,
Каким ты стал, каким мог быть.
Чтоб с сладострастьем отвращенья
Всё оправдать и всё простить.
* * *
Был некий день. Я шёл, блуждая
Дорогой вечной мерзлоты,
Уже почти не различая
Границы яви и мечты.
Всё было непривычно ново,
Стирался прошлого итог...
И вдруг: «В начале было Слово,
И это Слово было Бог!»
1988
* * *
Быть может, на другой планете
Иль на какой-нибудь звезде
Не знают маленькие дети
О холоде и о нужде.
И если правда во вселенной
Есть мир, не ведающий зла,
Где радость каждая нетленна
И каждая душа светла,
То это вечное сиянье –
О, знаете ли вы о том? –
Земным обязано страданьям
Своим небесным торжеством.
1958
(Вариант)
Быть может, на другой планете
Иль на какой-нибудь звезде
Не знают маленькие дети
О голоде и о нужде,
И херувимы величаво
Средь мирового торжества
Поют немеркнущую славу
Неведомого Божества.
И это дивное сиянье, –
О, знаете ли вы о том? –
Земным обязано страданьям
Своим небесным торжеством.
* * *
В вечерний предзакатный час,
Когда и сердце бьётся глуше,
Мне страшно вглядываться в вас,
О, человеческие души.
Мне кажется, что вся земля,
Со всей набухшею в ней кровью,
Со всей тоской, со всею болью,
Застенком стиснула меня.
Как будто пробили куранты
Отбой надеждам и мечтам,
И я, как тень, плетусь за Дантом
По девяти его кругам.
* * *
В каком-то полуобалденье,
Не то в аду, не то в бреду,
Вдруг, словно головокруженье,
Ложится звёздное смиренье
На золотую ерунду.
Бежит минута за минутой
Блаженной микротишины,
И кажется мне почему-то,
Что все мы будем спасены.
* * *
В ногах такая же усталость,
И так же горбится спина.
А жизнь? Что – жизнь?
Такая малость,
И всё-таки она нужна.
Нужна, чтобы испить до дна
Нам уготованную чашу,
Распутицу земную нашу
От древа райского вкусить
И жизнь в проклятье превратить.
* * *
В этот день я когда-то родился...
Но постойте. Здесь что-то не то.
Неужели я жить согласился
В этом виде и в этом пальто?
Или кто надо мной насмеялся –
Обещал, а потом испугался,
А потом...
Но не всё ли равно,
Если знать ничего не дано.
* * *
Вот и всё...
– волшебное решенье.
Страшновато только:
ну, а вдруг
Не конец потом, а продолженье,
И всё тот же там порочный круг,
Те же сны, такие же желанья,
Тот же спор с безжалостной судьбой.
И не стать проклятому сознанью
Никогда блаженной пустотой.
* * *
Всё в мире проходит. Всё в мире прошло.
И, как говорится, травой поросло,
Великодержавной травою забвенья, –
Крушенье основ и другие явленья:
Бессмыслица зла и бессилье добра,
Скитанья и жизнь на авось, на ура,
А всё-таки как-то прошло, прожилось –
Порой на ура, а порой на авось.
* * *
Всё, как прежде, – Россия, Америка...
Будет или не будет война?
Тишина. Вдоль Лазурного берега
Шелестит, рассыпаясь, волна.
Всё, как прежде. Ничто не меняется:
Тот же звёздный спускается мрак.
Человек умирать собирается,
А посмотришь – и выжил чудак.
1974
* * *
«Всё это было, было, было»,
И это всё прошло, прошло.
И даже память позабыла
Тех дней бессмысленное зло.
Так жизнь пройдёт – и не заметишь,
Но за последнею чертой
Не то ужасно, что т а м встретишь,
А то, что принесёшь с собой.
* * *
Взошла луна. В сиянии ночном
Безмолвна необъятность океана,
Как будто благодатная нирвана
Сошла на мир с его ненужным злом,
Как будто мир блаженно почивает,
Не ведая, что сам в себе таит.
Так человек: он – то, что он скрывает,
О чём он никогда не говорит.
1986
* * *
Войди, как, бывало, входила,
Взгляни, как умела смотреть.
Неважно, что жизнь не простила
И не научила стареть.
Неважно, что те же страницы
Лежат между мной и тобой, –
Уедем, бежим за границу,
Уйдём в океанский прибой.
И там превратимся в круженье,
В поэзию, в солнечный блик:
Ведь ты – моё воображенье,
А я – твой послушный двойник.
* * *
Вспоминаю о том, чего не было:
Как когда-то я ездил в Москву,
Там встречал Мандельштама и Белого,
Вместе с ними смотрелся в Неву.
Осип что-то бубнил про Боэция,
Чем-то был недоволен Андрей,
А в Неве отражалась Венеция
Вензелями своих фонарей.
Проплывали виденья гондолами:
Петербург, Петроград, Ленинград...
Чувства маялись, разум безмолвствовал,
Принимая имперский парад.
А потом мы с тобою уехали,
Как мне кажется, в Катманду.
Небо полнилось звёздными вехами,
Гималаями в снежном чаду.
«Несказанное, синее, нежное...» –
То, чего я не знал никогда.
За бедой торопилась беда
В пустоте бытия неизбежного.
* * *
Выхожу из дома: гул автомобилей,
Стёкла магазинов, вывески, огни...
Мы когда-то тоже рысаками были,
Пили и любили. Прожигали дни.
Мы когда-то тоже...
Но не всё равно ли,
Где и что мы пили, как любили мы?
Были да уплыли – от своей же доли,
От родных метелей северной зимы.
* * *
Горный вечер робко пробивался...
Нам уже пора спускаться вниз:
От реки густой туман поднялся
И в прозрачном воздухе повис.
Тихо всё. Среди снегов застывших,
Слышишь, точно листья шелестят:
Это души никогда не живших
С душами умерших говорят.
1952
(Вариант)*
Горы как горы. Река как река.
Скука, сонливость, безделье, тоска.
Всё, как и раньше, как было, как есть.
«Всем в кабаке одинакова честь».
Так в своё время Иванов писал.
Видно, немало он в жизни видал.
Только он нам ничего не сказал.
В маленький гробик с собою забрал.
1991
* * *
Горячий ветер листья сушит,
Проносит пыль по мостовой.
В мясных торжественные туши
Сверкают жирной белизной.
А мы с тобой бредём неспешно,
Толкуем о добре и зле –
На этой маленькой и грешной,
Очаровательной Земле.
_____________________________
См. «Из последних стихов» (Сост.)
* * *
Народу русскому: я Скорбный Ангел Мщенья.
М.Волошин
Да, иногда стихи мне удавались,
Но, к сожаленью, только иногда:
Из-под пера ватагой вырывались
Слова и звёзды, рифмы и года.
И проносились головокруженьем
По всем мечтам и всем воображеньям,
По Риму, по Парижу, по Москве,
Чтобы застыть в слепящей синеве.
А день-то, день! – сплошное вдохновенье:
Перемешались звёзды и слова.
И надо всем, как Скорбный Ангел Мщенья,
Монблан в снегах, как в ризах Божества!
1985
* * *
Да, конечно, Шекспир и Бетховен,
Пирамиды, Миланский собор.
Да, конечно, наш мир баснословен,
Нежен сумрак сиреневых гор...
Тихо плещется мутная Сена,
Шелестит под мостами вода
Под осенние скрипки Верлена,
Под бегущие в темень года.
14 октября1950
* * *
Двум не бывать, одной не миновать:
Все будем там, откуда нет возврата.
И страшно мне друзей переживать.
Того любил, с тем ссорился когда-то,
И все стоят, как будто наяву.
И стыдно мне, что я ещё живу.
* * *
Догнивают опавшие листья,
Обнажённые ветви дрожат.
Вечер пишет оранжевой кистью
Над Парижем огромный закат.
Словно всё навсегда изменилось,
Позабылось, исчезло вдали...
И вечернее небо светилось
Занимавшимся светом Земли.
* * *
Дождик, дождик. Серебряный дождик.
С каждой каплей полней океан.
С каждой каплей серебряный дождик
Переходит в прозрачный туман.
И туманное утро нежнее,
Словно иней, белеет роса:
С каждой жизнью земля зеленее,
С каждой смертью синей небеса.
* * *
Дождь хлюпает упорно и отважно,
Бежит по улицам всклокоченный народ...
Но разве в этом суть, но разве это важно,
Что руку протянул смеющийся урод?
И для чего искать какое-то значенье
В очередной газетной болтовне,
Когда в момент тупого отвращенья
Санкт-Петербург увидел я во сне?
1988
* * *
Если бездна в тебя заглянула,
Значит, долго ты в бездну смотрел.
Значит, от нестерпимого гула
Оторваться не захотел.
Или, может быть, сил не хватило,
Или воля, слабея, сдала –
И кромешная мгла осветила
То, что память безжалостно жгла.
* * *
Есть в море остров педерастов –
Такой же остров, как Лесбос,
С такой же мукою контрастов
И с той же музыкой мимоз.
Такой же остров, как другие, –
В тяжёлой влажности ночей
Он светится, как панагия, –
Блаженный, горестный, ничей.
Там нет ни бедных, ни богатых,
Ни радостных, ни грустных нет.
И нет в чём-либо виноватых,
Нет поражений, нет побед.
* * *
Живи и ничего не требуй,
Молитвами не оскорбляй
Тебе сияющего неба
И каждый день благословляй.
Всё решено и всё прекрасно:
Будь чист, как голубь, мудр, как змей.
Гляди, как солнце светит ясно
Над скорбной родиной твоей.
* * *
Живу во сне, живу в абстракции,
В каком-то бешеном кино,
В сплошном бреду, в цепной реакции,
Но знаю – всё предрешено:
От гениальности до пошлости,
От самой плёвой ерунды
До унизительной похожести
Чужой и собственной беды.
* * *
За половину жизнь перевалила
И выдохшейся странницей бредёт.
Но, что прошло, не стало сердцу мило,
И не милее то, что настаёт.
А та мечта, что не сумела сбыться
И навсегда осталась только сном,
Сияет, как огни из окон «Ритца»
В глухую ночь на площади Вандом.
1950-е
* * *
И всё-таки я верю в чудо.
И всё-таки я чуда жду:
Из ничего, из ниоткуда,
На счастье или на беду –
Уж я не знаю, как случится,
Да и не всё ли мне равно –
Ворвётся глупая жар-птица
В моё мансардное окно.
И с ней – созвездий миллиарды,
Сорвавшись, хлынут напролом,
И рухнет вся моя мансарда
С её мансардным барахлом.
Иль проще: подводя итоги
Калейдоскопу бед и лет,
Слетит ли как-нибудь с дороги
Взбесившийся мотоциклет,
И канут в бездну ледяную
Надежды, радости, печаль...
А окровавленную сталь
Свезут на свалку городскую.
* * *
И ты когда-то в ужасе спросил
О смысле, о бессмыслице, о Боге.
Осенний день блаженно моросил,
Кружились листья на большой дороге...
Как листья, осыпаются года
И кружатся в огне воспоминанья.
И ночь ложится – нежно, как всегда,
Сквозь сумрак негасимого сознанья.
* * *
Как будто на белой упавшей звезде,
Зелёная ёлка стоит на кресте.
Весёлые свечи на ёлке горят,
И звёзды цветные развешаны в ряд.
Закрой же глаза и открой их потом –
И станет зелёная ёлка крестом,
Огромным крестом в мировой пустоте,
И розы венком расцветут на кресте.
* * *
Как звёздные тени, ложатся
Осенние листья в саду.
И мне начинает казаться,
Что сам я по звёздам иду.
И звёзды горят под ногами,
Как будто сквозь холод и зло
Осеннее тихое пламя
На скорбную землю сошло.
* * *
Как много прожито, как мало пережито...
Жизнь тянется, как в церкви лития.
И кажется, что вот уже раскрыты
Державные врата небытия.
И имена когда-то дорогие
Мы повторяем, словно в полусне –
Как будто снова в юности, в России,
В несущей нас над пропастью ладье.
* * *
Как отвратительно стареть
Так невпопад, так неумело,
И, сгорбившись, у печки греть
Своё слабеющее тело.
И всё же верить и любить,
Как будто молодость всё длится,
И ничего не позабыть,
И ничему не научиться.
1956
* * *
Как унизительно убоги
Все наши склоки и дела,
И смехотворны эти тоги
Вершителей добра и зла.
Но перед царственным закатом
Смиренно голову склоним:
Нет правых. Все мы виноваты,
Все миром мазаны одним.
* * *
Какая нежность в утреннем тепле,
В ещё не поднимавшемся тумане.
Как в голубой, чуть розоватой мгле
Причудливы бесформенные зданья.
А я твержу ненужные слова
О смысле, о бессмыслице, о страхе,
И кружится невольно голова,
Под топором лежащая на плахе.
Апрель 1949
* * *
Когда-нибудь – о, я уверен в этом! –
В глухую ночь открою я окно
И вдруг увижу: серебристым светом
До горизонта всё освещено.
Как будто в тишине природы спящей
Нездешний занимается рассвет.
И это будет не от звёзд сходящий,
Но к звёздам поднимающийся свет.
* * *
Когда с годами выучимся мы
Стареть и ничему не удивляться,
И знать, что от сумы и от тюрьмы
Никто из нас не вправе отрекаться.
Что все мы жалкие слепые бедняки,
Развратники, растратчики и воры,
Растратившие жизнь на пустяки,
На ничего не стоящие споры, –
Тогда, быть может, в ледяном поту,
В отчаянье, не знающем названья,
Сквозь эту глухоту и немоту
Сверкнёт и нам последнее сиянье –
Звезда, сорвавшаяся в пустоту.
* * *
Когда цветут парижские каштаны
Над головой влюблённых и зевак,
Мне кажется – блаженная нирвана
Сошла на мир сквозь повседневный мрак.
И царствует святое безразличье
Над поясом научной мерзлоты.
Какой восторг! Какое сверхвеличье!
О, человек, когда б ты знал, КТО ты!
* * *
Конечно, умирать не хочется,
Конечно, надоело жить...
Но час придёт и не отсрочится –
Свечу придётся потушить.
И вот предстанет жизнь прошедшая:
Земная радость и печаль...
О, юность, юность сумасшедшая,
Тебя одну мне будет жаль.
* * *
Кто вызвал в этот мир меня
Из пустоты небытия
И бросил в нищету и холод,
И смысл в страдании нашёл?
Я видел всё, я всё прошёл:
Надеялся, когда был молод,
Потом надеяться устал,
Потом и верить перестал.
О, страшный мир! Так, леденея,
Года последние бегут.
Так листья осенью желтеют
И, с веток падая, гниют.
* * *
М.Л.
Ложится вечер в нежности неясной,
Двоится память в сумерках времён.
И Божий мир, по-новому прекрасный,
Как будто заново был сотворён.
И нет уже ни радости, ни горя,
Прозрачный опускается покой
На землю, на утихнувшее море,
На память о тебе, на облик твой.
* * *
Любая чушь, любое приключенье
Под старость представляются сложней.
Всё хочется добраться до корней,
Найти всему своё предназначенье.
Но только на предельной высоте –
В блаженнейшем из снов, в святом смиренье –
Все вопрошенья, все недоуменья
В божественной сольются простоте.
* * *
Люблю перекрёсточный веер
Штурмующих дали дорог –
Дорог, уходящих на север,
На запад, на юг, на восток.
Люблю их графически строгий,
Ритмически песенный лад:
Дороги, повсюду дороги,
Дороги вперёд и назад.
Дороги в безвестье, в не знаю,
Дороги, как линии рук...
Давай, я тебе погадаю,
Мой воображаемый друг.
Давай, мы с тобой помечтаем,
Давай, мы с тобой улетим.
В Италию. Хочешь в Италию?
В Неаполь, в Милан или в Рим?
Давай, превратимся в движенье,
В поэзию, в солнечный блик:
Ведь ты – моё воображенье.
А я – твой послушный двойник.
Люблю, приближаясь к итогам,
Под жизни стихающий шум
В вечернюю мглу по дорогам
Бездумно лететь наобум.
* * *
Меня уж нет. Меня не существует.
Остался лишь оптический обман,
Забывший вовремя рассеяться туман,
Степная пыль, кружащаяся всуе.
И вообще – существовал ли я
Самой в себе неповторимой тварью
Иль только, вспыхнув, растворился гарью
В космической тревоге бытия?
Всё – прах, всё – тлен: мечты, надежды, сроки...
Бесстрастна леденеющая высь,
И в чёрный бархат вписанные строки
Уже в посмертный пурпур облеклись.
* * *
Мне снова снился всевозможный вздор:
Что я карабкаюсь на Гималаи,
Что разрешён неразрешимый спор
О Боге, о бессмертии, о рае.
Я видел флорентийские дворцы,
Гдя спят атласно-кружевные дожи
И нежатся святые мертвецы,
Безликие шагреневые рожи.
Мне чудилось шуршание беды
В фантасмагории двойного зренья,
И я среди всей этой чехарды
Не то творец, не то её творенье.
* * *
Мне совершенно безразлично, –
Что неприлично, что прилично,
Что тошнотворно, что смешно:
Мне совершенно всё равно.
Что помню? Вереницу войн
И вереницу революций,
Глухой аэропланный вой
Да невозможных конституций
Крушение наперебой.
Блажен,
кто этой жизни рад,
Кто каждый миг благословляет.
Но тот блаженнее стократ,
Кто цену всем блаженствам знает
И чашу смерти, как Сократ,
Благоговейно выпивает.
* * *
Я сказал: вы – боги...
Псалом 81, 6
Мы ждали всю жизнь напролёт,
Надеялись, верили в Бога,
Но время упрямо ползёт,
И вечность стоит у порога.
И вот разлетелись, как дым,
Все чаянья, все ожиданья.
Но мы ни о чём не грустим, –
Мы боги, мы тихо летим
В морозную ночь мирозданья.
1953
* * *
Мокропогодится. Дорога
Неузнаваемо пуста.
Во рту от выпитого грога
Чуть сдавленная тошнота.
Так вот оно – существованье:
Прогулочки, автомобиль
Да неуёмного сознанья
Всё разлагающая гниль.
* * *
На исходе двадцатого века
В лабиринте космических трасс –
Чем пополнили мы картотеку
Барабанных, штампованных фраз?
Декларации, лозунги, речи...
Смена вех и дорог без конца...
Чем приблизили лик человечий
К лучезарному лику Отца?
Лёгкой дымкой небесная слава
Поднималась над стойкой бистро,
И в Париже Булат Окуджава
Что-то пел о московском метро.
Вот она, эта малая малость,
Чем, воистину, жив человек,
Что ещё нам от Света осталась
В наш ракетно-реакторный век.
Постараемся ж не задохнуться,
Добрести, доползти, додышать,
Этой малости не помешать,
Предпоследнему дню улыбнуться.
* * *
На улице качается фонарь,
Качается, как он качался встарь,
И на камнях маячит жёлтый блик,
Как он маячить издавна привык.
Я, обернувшись, щурюсь на него,
Как будто не случилось ничего
И за годами годы не прошли,
Меж фонарём и мною не легли.
И всё, как прежде: тот же жёлтый блик
И улица, ведущая в тупик.
* * *
Над снегом в ночи беспредметной
Натянута тонкая нить.
Качаюсь. И вот незаметно
Меня начинает тошнить.
Тошнить от родных и знакомых,
Тошнить от друзей и врагов,
От скромных тошнить и нескромных,
От умных и от дураков.
Тошнить от больших и от малых,
От трижды ничтожного «я»,
Тошнить от газет и журналов,
От светом палящего дня.
С излишком заполнивши квоту
Всего пережитого мной,
Теперь превращаюсь я в рвоту,
Блестящую на мостовой.
* * *
Над чёрной землёю забрезжил рассвет.
Сквозь ставни пробился чахоточный свет.
А мы всё о том же: «Права и свободы...
Вселенская ночь... окаянные годы...
Разгул лагерей и застенки тюрьмы...
Вот если бы только... вот если бы мы,
Готовые к жертвам, готовые к бою...»
И как же мы были довольны собою!
* * *
Налей чайку, и если можно – крепче.
Без сахара. А коньячку подлей.
Ты думаешь, с годами будет легче?
С годами будет много тяжелей.
* * *
Напряжённая скука вокзала,
Уходящие вдаль поезда.
Этой жизни нам много и мало,
Эту жизнь не изжить никогда.
Впереди, как всегда, безнадёжность,
Позади навсегда тишина,
И ложится усталая нежность
Сквозь оранжевый сумрак окна.
1950-е
* * *
Настанет день
иль ночь настанет,
Когда мне будет всё равно –
Луна ли в комнату заглянет
Иль солнце озарит окно.
Тогда, спокойный и свободный,
К столу привычно подойду
И в книге приходно-расходной
Черту большую проведу.
Чтоб знать: в моих стихах безвестных
Я, странствуя среди живых,
Творил ли ангелов небесных
Иль «демонов глухонемых».
* * *
Начинаются дожди.
Дождик, дождик, подожди:
Мне ещё так много надо
Солнца, ласки и тепла.
Жизнь цвела, да отцвела.
Ну, а всё же сердце радо
Золотой оправе сада,
Листьям в пурпурном огне,
Эмигрантской болтовне
О борще, что ели прежде,
И о крепнущей надежде,
Что и мы одержим верх –
После дождичка в четверг.
* * *
Не в атомную катастрофу,
Не в благоденствие людей –
Я верю только лишь в Голгофу
Бессмертной родины моей.
Голгофа значит – Воскресенье.
Но прежде – нисхожденье в ад:
Сквозь Ленинград и Сталинград,
Сквозь тьму и мерзость запустенья
Российской сволочи парад.
«О Ты, пространством бесконечный»,
Благослови на крестный путь,
Чтоб этот мир бесчеловечный
Очеловечить как-нибудь.
1988
* * *
Не гнусавит попик деревенский
«Господи, спаси!»
Разгулялся Петька Верховенский
По святой Руси.
Лютый ветер кружит по дороге,
Липкий снег столбом.
Смотрит в поле Николай Ставрогин
Каменным лицом.
Шигалёв подсчитывает трупы,
Как игрок – очки;
Сузились безжалостно и тупо
Тусклые зрачки.
Федька силу каторжную мерит:
«Ох, как разойдусь!»
Помолись, кто в Бога ещё верит,
За шальную Русь.
* * *
Не Горбачёв страною правит
И не Центральный комитет,
И «перестройка» не исправит
Итог семидесяти лет.
И «гласность» делу не поможет,
Трубя хоть тысячами труб,
Когда над всей страной вельможит
Набальзамированный труп.
1988
* * *
Не дай мне, Боже, впасть в отчаянье,
Но посоветуй – как не впасть,
Какому ввериться мычанью,
В какую провалиться пасть.
А дни летят. Не стало Брежнева,
В Париже правит Миттеран,
Но всё решительно по-прежнему –
Кабул, Варшава, Тегеран
И прочие фантасмагории –
Мир «без руля и без ветрил»:
«Господство разума в истории»,
как Гегель некогда сострил.
* * *
Не дивно ль в солнечном закате,
В сиянье или в полумгле
Увидеть чёрное распятье
Огромной тенью на земле?
Увидеть всю судьбу людскую,
Где каждый путь есть крестный путь,
И эту логику стальную
Очеловечить как-нибудь.
* * *
Не оттого мне отвратительно,
Что жизнь – тупик, тоска, тюрьма,
Что это даже удивительно,
Как, не сойдя ещё с ума,
Я что-то делаю, работаю,
Чего-то жду, кому-то вру,
Хоть и не верю ни на йоту
В осточертевшую игру,
Хоть знаю сам неукоснительно –
Надежды все свелись к нулю, –
Но потому мне отвратительно,
Что я и эту жизнь люблю.
* * *
Не удалась. Совсем неважно,
По чьей вине не удалась.
Лишь первый раз признаться страшно,
Что жизнь напрасно пронеслась.
И до сих пор напрасно длится.
А для того, чтоб умереть,
Совсем не стоило родиться
И уж тем более стареть.
1955
* * *
Нет, Михаил Сергеич, нет,
Беда отнюдь не в хулиганстве,
Не в разгильдяйстве и не в пьянстве,
Но в том, что коммунизм отпет.
Отпет всемирно и всеславно,
На Красной площади, державно.
Но цел ещё его скелет –
Итог семидесяти лет.
1988
* * *
Ни на кого не обращать вниманья,
Ни с кем не спорить и не говорить,
Хранить тебе лишь вверенное знанье
И за него Творца благодарить.
Оно подобно глади океана,
Чуть внятному шуршанию травы,
Безоблачному торжеству Монблана
На фоне первозданной синевы.
1988
* * *
Ну вот, приближаются сроки,
Прошедшее строится в ряд,
И жизни «печальные строки»
Всё ярче и ярче горят.
Они, словно глыбы, нависли:
Ни выжечь, ни смыть, ни стереть.
Они – неотступные мысли,
Державно ведущие в смерть.
1988
* * *
Ну вот. Я никому не нужен.
Прошла зима, пришла весна,
Но не сверкнёт мне «ряд жемчужин
Апрельской ночью» у окна
И не появятся, как раньше,
В уставшей бредить голове
Мечты о будущем реванше,
О встрече в будущей Москве.
Бесчинствует парижский вечер,
Сады цветут наперебой...
И вот – не за горами встреча
Последняя: с самим собой.
* * *
Я спросил старика у стены...
А.Блок
О ласкающей грусти, о свете,
Притаившемся в утренней мгле...
Что вы знаете, взрослые дети,
О кружащейся в небе планете,
Нам доверенной Богом Земле?
Летний зной был прозрачно беспечен.
Я спросил золотого юнца:
«Чьей безумной мечтой искалечен
Нимб открытого солнцу лица?»
Но он даже не бросил мне взгляда,
Улыбнулся и канул в рассвет, –
Тот, откуда неслась канонада,
Вой штурмующих небо ракет.
* * *
О, сколько их за эти годы,
Презревших смерть, забывших страх,
Дыханье каторжной свободы
Смело и превратило в прах.
Нас уверяют: это средство
Для светлых дней, для дней иных...
Но что за страшное наследство
Для нас, оставшихся в живых!
* * *
О, страшный мир!
Не тот, что с содроганьем
Готовится к неслыханной войне,
А тот, иной, что в мёртвой тишине,
Как черви, точит тёмное сознанье.
А этот мир, чей каждый день и час
Пропитан злобой, завистью и мщеньем, –
Лишь бледное земное отраженье
Того, другого,
дремлющего в нас.
* * *
Одни надеются на Бога,
Другие слушают Москву.
А я в бессмысленной тревоге,
В тупом отчаянье живу.
Так бьётся в зыбком непокое
Пустая лодка. Где причал?..
Любовь? – А что это такое?
Друзья? – Простите, не слыхал.
* * *
Осенний дождь стучится в окна.
Хочу заснуть и не могу.
А мыслей липкие волокна
Упрямо клеются в мозгу.
Всё те же мысли, всё о том же,
На ту же тему, в ту же тьму:
«О Боже, Боже – почему?
Зачем, о милостивый Боже?»
* * *
От пораженья к пораженью,
От униженья к униженью,
Из тупика в другой тупик, –
И так от самого рожденья
«До тошноты, до отвращенья»,
До боли, ставшей монополией,
До белены.
Чего ж вам более?
* * *
От снега поднимается сиянье,
Как будто звёзды на снегу горят,
Как будто розы, затаив дыханье,
Чуть слышно меж собою говорят:
– Проникни в тайну, скрытую отвека,
Склонись к истокам первозданных рек.
Бог человеком был для человека,
Чтоб богом стал для Бога человек.
|
