Стихи моих друзей

Анатолий КОБЕНКОВ (1948 - 2006)

Анатолий Кобенков. Фото Натальи Караковской.

           *    *    *

По Волге гулял на пароме,

умел боронить и косить...

Но было ли что-нибудь, кроме

желанья слова находить?

Неужто не спал до рассвета,

в глаза целовал лошадей,

затем, чтобы только поэтом

прослыть среди добрых людей?

            *    *    *

…и эта умерла, и тот умрет:

за дедом – внучка, и за родом – род,

и мышка вслед за Жучкой, и поэт –

за песенкой умершею вослед…

…и ласточка  - за ласточкой, и звук

 из слова выпадет, и недостанет рук

посечь разлуку, выполоть печаль…

и ту не жаль, и этого не жаль…

                *    *    *

Пьяный морок, бесы на Каширке,

выпьешь с грамм, а видишь до черта:

чайка в пене, парень в бескозырке –

это море, я о нем читал…

Выпьешь сто и тут же – оперетта:

я люблю вас, фрау, тюрлили…

Cвет из арки, прядь из-под берета -

это юность, мы ее прошли…

Пушкинская площадь, черный гений,

ария фонтана – тюрлюлю…

Свет из света, штопка на колене -

это Оля, я ее люблю…

Белорусский… Оленька, куда ты?

Пошехонье: инда да надысь…

Проститутки, беженцы, солдаты -

это горе, мы с ним  разошлись…

-Полетим? – и зубы в три октавы.

-Воспарим? – и очи наповал.

Свет картавый, тамбур кучерявый –

это воля, я  ее искал.

ИРКУТСКУ

Не докричать – хотя бы домолчать…

Отныне нам и ласточка не сводня –

прощай, мой брат, ты волен убивать –

убей меня на Тихвинской сегодня:

ударь вподдых, швырни меня в фонтан –

пойдешь гулять и, в воробьином гвалте

гася свою тоску – пока не пьян,

узришь меня сквозь трещинку в асфальте…

Не домолчать – хотя бы докурить,

табачный дым не застит нам  дороги…

Прости, мой друг, ты в силах хоронить –

я в силах  умереть у синагоги –

шумну  ступенькой, вышумнусь травой,

и ты, не медля, жизнь свою отладишь,

когда к Ерусалиму головой

я развернусь, приладив к сердцу кадиш…

Не докурить – хотя бы додышать

до двух берез четвертой остановки,

до… жизнь моя, ты мастер отпевать –

отпой меня на холмике Крестовки –

ссыпь в ладанку, держа меня в персти, 

и, отлучив мой бренный дух от песни,  

свой дух преведя, оповести

сестру и брата: двери мне отверсты…

        *    *    *

Музыка: Италия, Корелли,

сумерки: и в комнате, и за…

Женщина: глазища и колени,

старый пес: носище и глаза.

Пес: «я плачу», музыка: «я стражду».

женщина: «все валится из рук»…

Я уже терял их не однажды –

и ладонь, и лапищу, и звук…

                  ТРОЕ

Мы евреи, Женя говорил,

мы армяне, Роберт говорил,

мы поэты, говорил Володя.

С первым я на кухоньке курил,

со вторым по Питеру бродил,

с третьим там и этам колобродил.

Женя, мне казалось, из псалма,

Роберт, представлялось, из письма,

сложенного Богу Нарекацци,

а Володя, думал, из села,

с улицы, что столь невесела,

что сто лет не в силах нагуляться…

Первый умер в семьдесят седьмом,

со вторым в две тысячи втором

я простился, с третьим – в девяностом,

Женина могилка под дождем,

Роберта могилка – под снежком,

а Володин холмик – под березкой…

Тыщу лет – осколок от псалма,

строчка из поэтова письма,

рюмочка в похмельном перламутре –

я живу, надеясь, что с ума

не сойду, и новая зима

вырезает посох мне под утро…

                      *    *    *

Только подумаю, что со мной сталось –

разом  полынь на губах:

все, чем я мыслил себя, пораспалось

в урночках или в гробах…

Комья на крышках, звезды на крышах… –

Вот вам и  весь матерьял

жизни, что трогал, правды, что слышал,

радости, что растерял...

                *    *    *

Ветошь осени, вешние воды,

отстрелявшийся в лоск гарнизон

и тяжелый, ямщицкой породы,

разоривший меня горизонт.

Чем он стешит меня, что он счешет –

исстругавши, на что изведет

две березы, четыре скворешни

и четырнадцать петель ворот?

Дай мне лапу, крыльцо золотое,

завитое в такие сучки,

что вся улица, в пьяни и зное,

пред тобою встает на носки.

Расцелуемся, спутаем лапы,

задохнемся, вбивая в под дых

нашу жизнь  – домовых косолапых,

дамских ямок и ям долговых.

Дай мне губы, студеная влага,

набежавшая из черепков

телефона, чеплашек оврага

и сосудов соседских портков…

Расцелуемся, спутаем губы,

задохнемся, в председья вогнав

барабаны, литавры и трубы

державеющих в песне дубрав.

Стану прахом – и прахом расслышу

перестак, перестык, перестук 

черных птиц с черепичною крышей

в чресполосице наших разлук –

разлечусь, рассупонюсь, засыплю

продавщиц, самогоном прольюсь

в мужичонку, за пьяные сопли

молодого повесы вцеплюсь.

Проведу с тишиной заседанье,

замахнусь на нее кочергой

за скитанья мои… – до свиданья,

до свидания в жизни другой, 

где и ты, и твой шепот горячий -

и куда ни пойду за тобой -

серебристая ласточка плачет

над сестрицей своей голубой…

    *    *    *

       Оставленные, брошенные мной
       давным-давно Татьяна и Галина,
       пришедшие из жизни неземной,
       земную жизнь пройдя наполовину,
       окликнули меня издалека,
       и я иду, шатаясь и сутулясь,
       в ту нелюбовь, в которую строка,
       намаявшись на холоде, уткнулась…
       И странно знать, что я не позабыл
       ни слова, ни полслова, даже — знака,
       и помню тех, которых не любил,
       сильней, чем тех, из-за которых плакал…

     *    *    *

       До чего же я жил бестолково!
       Захотелось мне жить помудрей.
       Вот и еду в музей Кобенкова,
       в самый тихий на свете музей.
       
       Открывайте мне дверь поскорее,
       и, тихонько ключами звеня,
       открывает мне двери музея
       постаревшая мама моя.
       

           АВТОЭПИТАФИЯ