Кирилл Померанцев. ПОЛНЫЙ КОРПУС СТИХОТВОРЕНИЙ

ПАМЯТИ ГЕОРГИЯ ИВАНОВА

Всё в прах превратится, исчезнет,

Взорвётся, провалится в сон.

И я от такой же болезни,

Наверно, умру, как и он.

От рака или от простуды,

Назначенных нам по судьбе...

Почти отвращения к людям

И жалости к ним и к себе.

                      1964

             ПАРИЖ

Осенним вечером парижским,

Когда, совсем как наяву,

Дома, соборы, обелиски

Бесшумно рушатся в Неву,

Когда в волшебном «как попало»

Плывут туманы и мечты

И отражаются в каналах

Венецианские мосты...

Парижским вечером туманным,

Вдоль Сены, у Консьержери,

Где расплываются нирванно

Неоновые фонари, –

И снова веет от лагуны

Потусторонним ветерком,

И Невский в мареве двулунном

Безлюдным стынет двойником, –

Люблю под пологом каштановым,

По набережной в огоньках

Бродя с Георгием Ивановым,

Поговорить о пустяках.

          *    *    *

Парижская сутолка, вечер,

Сердец металлический стук...

Я знал лишь случайные встречи,

Залог неизбежных разлук.

А счастье мне даже не снилось,

Да я и не верил ему.

И всё-таки как-то прожилось,

Но как – до сих пор не пойму.

          *    *    *

Парижский штампованный вечер,

Сердец металлический стук...

Я знал лишь случайные встречи –

Залог неизбежных разлук.

Разлуки, измены, замены,

Влюблённость, любовь...

                                           Ну так что?

Такое ль сходило со сцены,

Торжественно канув в ничто.

И вот, приближаясь к расчёту,

Когда уже поздно шутить,

Я слышу: «Платите по счёту».

А если мне нечем платить?

          *    *    *

Перевёрнут зелёный автобус,

Тротуары по звёздам пошли, –

Это кружится маленький глобус

Заблудившейся в небе Земли.

Это всё, что от жизни осталось:

Та же осень и та же весна...

Так когда-то война начиналась,

Так окончилась как-то война.

                    Май 1953

  ПОДРАЖАНИЕ ПУШКИНУ

Пора, пора коньки отбросить –

Я семь десятков откатал.

В Сент-Женевьев давно уносит

Мою тачанку третий шквал.

          *    *    *

Приходят и уходят сроки

Волной, сменяющей волну.

Но это тщетные уроки:

Мы всё равно идём ко дну.

Нам дно привычно: мы – подонки,

Отбросы века, болтуны.

Хоть разговоры наши звонки,

Но так же призрачны, как сны.

          *    *    *

Провода, паровозы, пути –

Полустанок железнодорожный...

От других ещё можно уйти,

От себя убежать невозможно.

Поезд мается, время бежит,

Ветер сушит, и годы калечат...

И труднее становится жить.

Не с другими – с собою, конечно.

                    1977

          *    *    *

Проходят дни. Меняется

     Всё виденное мной, –

Иное начинается

     Под солнцем и луной.

Иное, неизвестное,

     Стирающее в прах

Всё, что работой честною

     Мы строили в веках.

                              1950-е

          *    *    *

Прошла, рассеялась гроза.

Но если ты живым остался

И не ослеп, не помешался –

То смерти не смотрел в глаза,

То смертью не был ты отмечен

И не постигнешь до конца

Ни ужаса последней встречи,

Ни тайны Божьего лица.

                    1950-е

          *    *    *

Пускай горят, пускай летят пустыни!

Сегодня ты, а завтра я помру...

Мы позабыли, блудные, о Сыне,

Заканчивая нудную игру.

Застряли звёзды в рваной стратосфере,

Летит Земля в свинцовое ничто,

Готовится к отплытью на Цитеру

Из Валансьена шёлковый Ватто.

Сегодня день святого Всепрощенья.

Благоухает колокольный звон,

И не нарушат Высшего решенья

Какие-то Москва и Вашингтон.

          *    *    *

Пусть будет так. Мне ничего не надо, –

Года прошли, и жизнь берёт своё.

От Сены веет лёгкая прохлада,

Зовёт с собой, с тобой в небытиё.

Пусть будет так. Летят автомобили,

Скользят огни вдоль лунных берегов.

Пусть будет так, как будто мы любили

Друг друга в этом худшем из миров.

          *    *    *

Пусть будет так, хоть быть могло иначе.

Но одного случиться не могло:

Не то, чтоб жизнь была сплошной удачей,

Но чтоб хоть раз для смеху повезло...

Ложится ночь над сказочным Парижем,

Зажглись огни на place de l`Opéra.

Что ж – поплетусь: пора к себе под крышу,

А может быть, и вообще пора.

          *    *    *

Распутин, распутье, распятье...

Как чётко пророчат слова!

Вы все – во Христе мои братья,

Мы все – Колыма и Москва.

Мы все – беспризорные дети

Когда-то волшебной страны,

На этом безрадостном свете

Под светом ущербной луны,

Струящей сквозь ветви сухие

На чёрную Сену огни.

Россия, стихи о России...

Да разве возможны они?

          *    *    *

Робкий вечер, как мальчик влюблённый,

Торопился, чтоб не опоздать,

Чтобы путник, путём утомлённый,

Мог спокойно и радостно спать.

И, с блаженной мечтой засыпая,

Он наутро, проснувшись, узнал,

Что лишь тот удостоится рая,

Кто в себе этот рай заключал.

          *    *    *

Россия... Стихи о России...

Как встарь, «бубенцами звеня...»

«Россия, стихия, мессия,

Мессия грядущего дня».

Как встарь, без конца, без предела,

«Пока загорится восток...»

Россия – Есенин и Белый,

Ахматова, Анненский, Блок.

Люблю ль тебя «странной любовью»?

Да я не люблю никакой.

Но связан я плотью и кровью

С тобой и с твоею судьбой.

Россия... Стихи о России...

Да разве возможны они?

Мелькают сквозь ветки сухие

Над чёрною Сеной огни.

                     1952

          *    *    *

Савойский вечер тих и звёзден,

Сгорел малиновый закат,

И электрические грозди

Над спящим озером висят.

Дрожит, качаясь, каждый ярус,

И, состязаясь с тишиной,

Скользят каникулы, как парус,

Над отутюженной волной.

Так, киноплёнкой на экране,

Проходит вереница дней:

Всё – предрешённое заране

И после снятое на ней.

          *    *    *

Сегодня день почти вчерашний,

Почти преодолённый день.

С неотвратимостью всегдашней

Ложится от калитки тень.

И так безжизненно застыла

На скошенной траве она,

Как будто вечность наступила

И не окончилась война.

          *    *    *

Сияет над Парижем мгла.

Глядит фонарь из-за угла:

     Мигнёт и покачнётся.

Гитара жалобно звенит,

За стойкой пьяница бубнит, –

     Икнёт и улыбнётся.

Он только что гулял в Москве

По льдами скованной Неве.

     Он всё ещё гуляет...

А ночь парижская светла,

Глядит в окно из-за угла

     И всё благословляет.

            12 сентября1948

          *    *    *

                   Л. Муравьёву

Славословлю тебя, Иоанн,

Иоанн изначального Слова!

Прославляю тебя, Иордан,

В одеянии неба ночного.

Лик Отца над тобой наклонён,

Хор созвездий тебя осеняет,

И об ангельских снах вспоминает

Убегающий сумрак времён.

          *    *    *

Слова в начале и слова в конце.

Слова о временном, слова о вечном.

Сердечные слова о бессердечном.

Слова о человеческом лице.

Бесчеловечные слова о человечном.

          *    *    *

Смотрит танк глазницами пустыми...

Объясни мне – что такое зло?

Почему над добрыми и злыми

Солнце одинаково взошло?

Милый друг, что мы о солнце знаем?

Посмотри: оно глядит на нас.

Но тотчас глаза мы закрываем,

Чтоб оно не ослепило глаз.

          *    *    *

Стихи из солнечного света,

Из красок, из полутонов,

Из невозможности ответа

На творческую тайну снов.

И в этом светопреставленье,

Мне кажется, я разгадал

Загадку неосуществленья

Всего, что так бездарно ждал.

          *     *     *

Сумерки... Море... Любовь... Вдохновение...

Лунный пейзаж восхитительно мил.

Только, увы, это всё повторение

Старых, избитых, затасканных тем.

Все мы любили, страдали бессонницей,

Пили вино, толковали о зле...

Только с тех пор бронированной конницей

Чёрные годы прошли по земле.

Сумерки... Море... Вино... Вдохновение...

Каждый по-своему жизнь загубил.

Каждый по-своему, до отвращения,

И ненавидел, и нежно любил.

          *    *    *

Сырой рассвет и день потусторонний,

Над Сеной подозрительный туман.

На площади Согласия сегодня

Обломки снов уносит океан.

Из-под мостов клошары возникают,

И жизнь ползёт, и всё идёт, как шло:

Тут морду бьют, а там благословляют,

И видит Бог: «Всё хорошо зело».

          *    *    *

Так случается: сон очарованный,

Настоящее прячется вдруг,

И является край заколдованный,

Семицветный светящийся круг.

Торжествующе звуки проносятся –

Трибунал обвинительных снов, –

И у Слова молитвенно просятся

Стать словами смиренных стихов.

          *    *    *

Темнеет небо понемногу,

Ложатся тени на дома:

День позади – и слава Богу.

Я не сошёл ещё с ума.

И не повесился в уборной,

Иль, разогнав мотоциклет,

Какой-нибудь дорожкой горной

Не ахнул через парапет.

Напротив, я ещё куражусь:

Кому-то льщу, кому-то вру,

Чего-то жду. И не отважусь

Пресечь позорную игру.

Зане я понял непреложно,

Всё потеряв и всё сгубя,

Что если ненавидеть можно,

То только самого себя.

          *    *    *

Терпи и жди, и всё осуществится...

А если я уже не в силах ждать?

Зачем же сердце продолжает биться,

Не хочет и не может перестать?

Затем, что есть и в неосуществленье

Осуществленье предопределенья –

Избранничества горькая печать.

          *    *    *

Тот же вечер, тот же воздух

Те же миллионы раз.

Всё, как было, всё, как прежде,

Всё бессмертно, всё всегда:

Загорается надежда,

Обрывается звезда.

Жизнь плетётся понемногу,

Скучно, холодно стареть.

Есть, что вспомнить, слава Богу.

Значит, можно умереть.

                  1950-е

          *    *    *

     Ты говоришь: «поэзия», «любовь»...

Встаёт луна, на медный таз похожа,

И снова в жилах закипает кровь:

Опять весна.

                       «Ну, хорошо. И что же?»

     Всё это, друг, я знаю без тебя

И без тебя всё сознаю и вижу,

И даже то, что, всё навек сгубя,

Я тридцать лет пропьянствовал в Париже.

          *    *    *

Ты мне больше не снишься. Наверно,

Мы с тобой рассчитались давно.

Всё продумано, всё правомерно,

Всё до ужаса предрешено.

Подытожены мысли и чувства,

Пересмотрены схватки с судьбой:

Раньше «так говорил Заратустра»,

А теперь – океанский прибой.

          *    *    *

                Завидую тебе: перед тобою дверь

                Распахнута в восторг развоплощенья!

                                                            Георгий Иванов

Тысячелетья не было ответа,

И задавать вопрос уже смешно...

Врывается бездомная ракета

В открытое отчаяньем окно.

И гаснет мир в лучах чужого света...

Но если гибель миру суждена,

Как суждено нам всем уничтоженье,

Не всё ль равно – весна иль не весна,

Не всё ль одно – война иль не война

Таят в себе «восторг развоплощенья»?

          *    *    *

Ужель не слыша, не дыша,

В каком-то сне оцепенелом

Томится сорок дней душа

Над разлагающимся телом,

И рвётся в этот мир она,

Как надоедливый проситель, –

О, неужели так страшна

Её небесная обитель?

                    1953

          *    *    *

Уплыву от той развилки,

Где она сошла на берег.

Не разбил души-копилки?

Не устал в бессмертье верить?

Вот и помнить стало трудно

Мамы верную заботу:

– До сих пор не спишь ты? Утро!

Как же встанешь на работу?..

Не вернуть и в мире вечном

Незабытых несвершений.

Не увижу милой тени

В том обличье человечьем.

О, наивность детской веры

В матерьяльность наказаний!

Паруса моей галеры

Не наполнит свет мечтаний.

               Август 1987

          *    *    *

Что, если все – о, все без исключенья! –

Христос, Лао-Цзе, Будда, Магомет,

Не то чтобы поверили виденьям,

А просто знали, что ответа нет,

Что никогда не будет воздаянья:

Т а м – пустота и ледяная тьма;

И лгали нам в безумье состраданья,

Чтоб жили мы, а не сошли с ума?

          *    *    *

Что смерть? Простая пересадка

Из мира этого в иной,

Где мы, хоть это и несладко,

Уже стоим одной ногой.

«Младенца ль милого ласкаю,

Уже я думаю» – дитя,

Тебе я место уступаю,

Но день придёт и для тебя.

Есть тайна страшная в Творенье,

Её не разрешить вовек

Ни торжеством, ни вдохновеньем,

И эта тайна – ч е л о в е к.

                    1988

          ЮБИЛЕЙ

Всё, что жизнь мне обещала,

Разлетелось, прахом стало.

Всё, что мне судьба дала,

Уничтожено дотла.

Тридцать лет прожил в Париже.

Тридцатью годами ближе...

Вот теперь и попляши:

Легче будет для души.

          *    *    *

Я давно примирился со всем,

Я давно ко всему безразличен,

Как лакей, я со всеми приличен,

Как послушник, не спорю ни с кем.

Никаких доказательств не нужно,

И доказывать – просто смешно:

Предрассветное небо жемчужно,

Потому что  ж е м ч у ж н о  оно.

          *    *    *

Я ем и пью, хожу в редакцию,

Пишу газетные статьи.

А между тем живу в абстракции,

В нирване, в полузабытьи.

Живу в тупом оцепенении,

Следя в полуночной тиши

За судорожным сердцебиением

Моей затравленной души.

          *    *    *

Я жду письма, но от другой Марины.

Я жизнь люблю. Но разве это жизнь?

Поют гудки, блаженствуют витрины,

Клубится прах покинутых отчизн.

Но, может быть, прощенье – как отмщенье:

В конце концов – такое же клеймо...

И, заблудившись в перевоплощеньях,

Я позабыл, что получил письмо?

          *    *    *

Я иду вдоль берега морского.

Волны спят. Чуть серебрится мгла.

Может быть, сегодня для другого

Ты письмо на почту отнесла?

Может быть, ты обо мне забыла:

Мало ли что грезится во сне?

Но за то, что ты хоть миг любила,

Навсегда останься музой мне.

Я иду. Я задыхаюсь морем.

Господи, какая синева!

Тихо всё, в синеющем просторе

Ночь вписала звёздные слова.

Милый друг, ты, может быть, далёко,

Может быть, ты в стороне чужой...

Я иду вдоль моря одиноко.

Я иду, и ты идёшь за мной.

          *    *    *

Я медленно околеваю,

Торжественно схожу с ума

И с отвращеньем замечаю,

Что жизнь была сплошная тьма,

Сплошное светопреставленье,

Какой-то чёртов водевиль,

Бунтарство, самоопьяненье,

Разрыв-трава, бурьян, ковыль.

И это было, было, было,

И это есть, и есть, и есть.

Вот только память позабыла,

Кто оказал мне эту честь.

          *    *    *

Я на год моложе Брежнева,

Старше Рейгана на пять.

Значит, выражаясь вежливо,

Мне и честь пора бы знать.

Раззнакомиться с политикой,

Перестать писать стишки

И заняться самокритикой,

Да замаливать грешки.

          *    *    *

Я на старых заезженных клячах

Поднимался на русский Парнас.

Кто-то ляпнул статью об «удачах»,

Кто-то тявкнул: «Довольно без вас».

Да, ты прав, недовольный читатель:

Где там теннис и где твой футбол?

Где спортивных наград раздаватель,

Где поп-музыка, где рок-н-ролл?

Уж такая мне вышла планида –

На своих на двоих кочевать,

Восхищаться романом Майн-Рида,

Афанасьева сказки читать.

          *    *    *

Я написал стихи о Рафаэле

И позабыл.

                   Как будто не писал.

Над серым Лувром тучи розовели,

Кружились листья, вечер наставал.

Глухие сны от Сены поднимались,

Качались и ползли по мостовой,

И снилось мне:

                          склоняется Новалис

Над блюдом с мёртвой головой.

          *    *    *

Я наблюдаю человечество

В кино, на улицах, в метро,

И пролетарского отечества –

«Миролюбивое добро»,

Что забивают до истерики

Во все журналы и мозги.

А здесь – в Европе и в Америке –

Всё те же дантовы круги.

Но тот же вечер аметистовый,

Всё так же окнами горя,

Шуршит оранжевыми листьями

В последних числах октября.

          *    *    *

Я никогда не чтил богатства

И славы тоже не искал,

Свободу, равенство и братство

Великодушно презирал.

Они ничто не изменили

И никому не помогли,

Туманным облаком скользили

Над скорбной участью Земли.

Как прежде, Ротшильд проплывает

В своём «Роллс-Ройсе» по Лоншан,

Клошар подвыпивший ныряет

В метро на свой ночной диван.

И так плетётся всё земное,

Звеном цепляясь за звено.

А прочее, а остальное...

Да нужно ли кому оно?

                      1988

          *    *    *

Я о любви почти не говорю,

А тем, кто говорит, не доверяю.

За всё, за всё тебя благодарю,

За всё, за всё тебя благословляю.

За этот вечер в комнате пустой,

За эту ветку, что в окно упала,

И за мечту, умершую мечтой,

Чтоб память о тебе не умирала.

                    1963

          *    *    *

Я позабыл российские метели

И полюбил бургундское вино...

Но годы шли, столетия летели,

Мечты, как камни, падали на дно.

А звёздный свод по-прежнему недвижен,

В прохладный сумрак мчатся поезда,

И медленно над сказочным Парижем

Ложится ночь, как будто навсегда.

                    1950-е

          *    *    *

«Я сослан в самого себя»,

Я заключён в своё сознанье,

Я – вся огромность мирозданья

В песчинке собственного «я».

Я сослан в самого себя.

Я – концентрационный лагерь,

Я – Бухенвальд и Колыма,

Труп, догнивающий в овраге,

Я – Божий мир.

                            Я – жизнь сама.

          *    *    *

Я так мелко, так скучно старею,

Стал придирчив, упрям и сварлив.

Были б деньги – махнул бы в Корею,

В Абиджан или в Тананарив.

Потому что известно с пелёнок:

Хорошо только там, где нас нет.

Это скажет вам каждый ребёнок,

Каждый русский и каждый поэт.

Потому что, – и это известно, –

Разбазарив всю жизнь наобум,

Нам под старость становится тесно

От себя и от собственных дум.

          *    *    *

Я устал от бесплодных мечтаний,

От людей, от друзей, от всего:

От полей и от каменных зданий, –

Я устал от себя самого.

Неужели за плотной доскою,

В вечном свете и в жизни иной,

Навсегда я останусь собою,

Отвратительно гаденьким мной?

          *    *    *

                Я хочу любви небывалой,

                 Любви не мужской и не женской.

                                                    З.Гиппиус

Я хотел бы мальчишкой-ветром

Заласкать тебя тёплым светом;

Налетая волною пенной,

Облизать тебя властью пленной.

Подарить золотистый вечер,

Тенью сосен упасть на плечи.

Ночью шарфом обнять за шею...

От мечты я уже шалею.

Иль... вином хочу впиться в губы.

Нет – плодом, чтоб кусали зубы.

Обволок бы тебя туманом,

Спутал ноги лиан арканом

И унёс в голубую келью,

Став навеки твоей постелью.

                      12 апреля 1986

Из цикла  «ИТАЛЬЯНСКИЕ НЕГАТИВЫ»

      НА ДОРОГАХ ИТАЛИИ

                                 Закат в полнеба занесён.

                                 Георгий Иванов

Опять на дорогах Италии:

Порывисто дышит мотор.

Флоренция, Рим и так далее,

Неаполь, миланский Собор...

Блаженствует вечер каштановый,

Над Лидо в полнеба закат, –

Совсем, как в стихах у Иванова, –

Сгорает и рвётся назад.

Но мне ли теперь до Венеции,

До кружев её базилик,

Когда, оборвавшись с трапеции

В бессмыслицу, в старость, в тупик,

Я вижу: в конце траектории,

На стыке дорог и орбит, –

Огромное небо Истории

Последним закатом горит.